Так вот, Светка такой моей жертвенности не понимала и не упускала случая сдобрить мою "бочку меда" хорошим половником отборного дегтя.

"Да ты же как на барщине, - скворчала она, как масло на сковородке, нельзя так растворяться в мужчине! Пойми ты наконец, что даже самая высокоорганизованная особь из этого проклятого племени не способна оценить такой самоотверженности!"

Но я ее не слушала и растворялась, растворялась... Пока не растворилась окончательно, без остатка и без осадка. По большому счету, это довольно сладостное ощущение, хотя и звучит несколько драматично. А Светку я не слушала и окончательно с ней разругалась, когда она заявила, что меня нужно срочно отправить на принудительное лечение от парамонозависимости. И все же она была права, и я поняла это довольно скоро, поняла умом, в то время как сердце мое продолжало выбивать счастливую чечетку при одном парамоновском намеке на нежность, которая случалась все реже и реже.

Нет, он не говорил мне: "Закрой рот, дура, я все сказал", для этого он был слишком хорошо воспитан, только все чаще ронял: "Занялась бы ты своими делами, что ли...", и в его голосе звучали нотки плохо скрываемого раздражения. А я не имела ни малейшего представления, как отделить свою жизнь от парамоновской, притом что в те далекие времена песенку "Я - это ты, ты - это я" никто и слыхом не слыхивал. Я предпринимала отчаянные попытки удержать Парамонова возле себя, а он с каждым днем становился все скучнее и скучнее, свою любимую жареную картошку поглощал без аппетита, а в глазах у него застыла тоска авиапассажира! уставшего ожидать рейса, который бесконечно откладывают из-за нелетной погоды.

За неделю до защиты диссертации он не пришел ночевать. Я всю ночь рвала на себе волосы и прислушивалась к стуку двери в подъезде, а едва рассвело, помчалась в университетскую общагу к парамоновскому приятелю Алику, чтобы хоть что-нибудь узнать о том, в ком я так опрометчиво растворилась, ну вы уже знаете, без остатка и без осадка.