А спустя пару месяцев, уже обустроившись в новой квартире, я вдруг проснулась среди ночи. В слезах. Оказывается, я рыдала во сне. Я оплакивала не мужа, не Парамонова и даже не себя, я оплакивала свою любовь, которой было так много, что, вполне возможно, хватило бы на две жизни, а то и на три, а ее раздавили ботинком, как замусоленный окурок. И когда слезы мои высохли, я ненавидела Парамонова всеми фибрами души, так, словно он был не человеком, а земным воплощением вселенского зла. Заодно я ненавидела и себя, ненавидела за то, что позволила Парамонову обижать себя, за то, что унижалась, сочиняла идиотские письма и вымаливала любовь, как осужденный на казнь - помилование.

А самое ужасное, думала я, это то, что в парамоновской памяти я навсегда останусь бедной, монотонно блеющей овечкой: "Н-не уходи... П-по-жалуйста, н-не уходи... Я так люблю тебя..." Дорого бы я дала, чтобы отмотать пленку времени вспять и переиграть эту сцену заново! С каким торжеством и злорадством я пульнула бы в Парамонова его вещичками, этими его безвкусными безрукавками и стоптанными тапками, а какие слова бы нашла! Я бы вонзала в него свои проклятия, как заточенные отвертки, а потом медленно, с наслаждением их поворачивала, спрашивая с иезуитской улыбочкой:

- А так больно? А так?

Нет, это несправедливо, что судьба не дала мне шанса отыграться!

Или все-таки дала? Иначе как расценивать эту страничку из записной книжки, голубком залетевшую в мой почтовый ящик: "Был у тебя - не застал, заскочу завтра вечером. Парамонов"? И все же мне было как-то не по себе. Не потому, что я боялась проявить слабость, просто он стал для меня почти покойником, а страничка из записной книжки с латинской буквой L казалась весточкой с того света.

Я сунула ее в карман пальто, в задумчивости поднялась в квартиру, неторопливо сняла пальто и ботинки, прошла в комнату и устроила полную иллюминацию, включив все осветительные приборы вплоть до карманного фонарика. Момент того стоил, все-таки не каждый день получаешь послания от любовника, который сбежал от тебя, сверкая пятками, целых десять лет тому назад. Потом я торжественно возложила записку на стол, тщательно разгладила и принялась ее внимательно изучать.