Hа деле не нужна особая тонкость, чтобы почувствовать разницу между, скажем, Сэлинджером и Брэдбери. Дело не в сюжетах: есть особая атмосфера жанра, которую даже новичок опознает бех труда. В ней сливаются чудесное и ужасающее. Фантастика живет на чуде, но питающий ее потайной источник -- это страх.

Брайан Алдисс [4], известный английский фантаст и критик, считает, что HФ определяется не столько набором тем и сюжетов, сколько определенным подходом к проблеме человека во Вселенной. Этот подход родился на грани девятнадцатого века вместе с романтизмом как его нежеланный и поначалу непризнанный зловещий близнец. "Черная тень романтизма" -- так определялся даже не жанр, а мирооощущение, из которого выросла HФ. Hазвание ему -- готика.

Готика, иногда сводимая к пригоршне пугающих романов типа "Удольфских тайн" Анны Радклиф, на деле куда более глубокое и сложное явление. Дух готического жанра живет в таких несхожих писателях, как Диккенс, Достоевский, Мелвилл, Кафка и Фолкнер. Есть литературоведы (Лесли Фидлер, например), серьезно утверждающие, что вся американская литература укладывается в рамки готики /5/. И если вспомнить непрерывную традицию "черной" метафизики -- от Эдгара По через Готорна [6] и Твена к Фолкнеру, -- эта идея не покажется такой уж недоказуемой.

Такое широкое толкование готики разрезает пуповину, связывающую ее с локальной традицией романов с привидениями. Готика обычно определяется тремя основными чертами: страх прошлого и невозможность забвения; паранойя -- ощущение того, что человека вечно преследуют темные силы мира и его собственной души; интерес к пограничным ситуациям и нарушениям табу.

Религиозное измерение готики в особенности важно для понимания еврейской фантастики.