От дополнительных баков Руст, израсходовав горючее, избавился после взлета с хельсинкского аэродрома, якобы сбросив их в Финский залив (стремясь одновременно к тому, чтобы выступившее на поверхности морской воды масляное пятно «сбило с его следа возможных преследователей», которые в этом случае могли подумать, что это не баки, а самолет Руста упал в залив).
В тогдашней прессе неоднократно утверждалось, что Руст — по крайней мере часть своего пути — летел не один, а со спутницей на борту (которая якобы покинула его, по одним сведениям, в Бергене, по другим — в Стокгольме, по третьим — в Хельсинки (ее якобы видели выходящей из самолета). На прямой вопрос прокурора о том, была ли на борту его «Сессны-172» женщина, Руст во второй раз пришел в заметное волнение (как и в случае с Голубем Мира) и заявил, что это неправда и, боле того! — что он «никогда с женщинами дел не имел, не имеет и не собирается иметь с ними дела в будущем».
Это резко «антифеминистское» (если не сказать «женоненавистническое» заявление «кремлевского летчика» представляется довольно любопытным, особенно с учетом дальнейших неудачных попыток Руста наладить, после своего досрочного освобождения и депортации на родину, отношения с представителями «прекрасного пола» (будучи помещен по возвращении в Германию в психиатрическую лечебницу, Руст дважды пырнул ножом одну из медсестер, Штефанию Валуру, за то, что «она не дала ему себя поцеловать», за что получил 2 года тюрьмы; в дальнейшем его брак с молодой полькой Катажиной, а после развода с ней — новый брак с индианкой Джитой, вместе с которой он пытался стать содержателем курортной гостиницы, также завершился полной неудачей)…