— Верно, но час назад все изменилось. Макс, у тебя огнемет готов? — спрашивает все тот же бас.

— Конечно, как всегда, — раздается ответ.

— Отлично, тогда мы прикроем вас. Перебегайте на ту сторону улицы вслед за нами. Давайте, вперед бегом!

С первым залпом огня мы бросаемся вперед. Кюппер немного проворнее меня и почти выдергивает мою руку из сустава, потому что я держу дужку бачка с другой стороны. Русские открывают ответный огонь. Затем в бой вступает артиллерия. В короткую паузу между двумя взрывами слышу звуки подключившихся к пушкам минометов. Мины с отвратительным чавканьем рвутся рядом с нами. Похоже, что нас обложили, как загнанных зверей, со всех сторон. Ныряем в подвал и тесно прижимаемся друг к другу, вздрагивая при каждом новом взрыве. Я опасаюсь, что в любой момент рухнет потолок, и мы будем погребены под тяжелыми обломками. Земля над нами содрогается так сильно, что мне кажется, будто началось землетрясение. Мои нервы на пределе. Никогда не представлял себе, что могу настолько испугаться.

Сделать ничего нельзя, абсолютно ничего. Единственное, что мы можем, это выскочить наружу и бежать. Но куда? Единственным утешением может быть то, что смерть в таком случае окажется быстрой. Неужели мы и дальше будем трубить о «доблестных победах славного германского оружия» и «героическом наступлении победоносных частей вермахта»? Здесь, в Сталинграде, я не видел ничего подобного. Сейчас моему пониманию доступно лишь одно — мы напоминаем крыс, загнанных в норы и отчаянно сражающихся за свою жизнь. Что еще нам остается при численном превосходстве русских? Водитель и санитар сидят рядом со мной с одной стороны, Винтер и Кюппер — с другой. Лицо Кюппера сделалось белым как мел. Мы с тревогой смотрим на покрытый трещинами потолок, который может в любое мгновение обрушиться на нас. Оказывается, что самые крепкие нервы — у Домшайда. Он стоит у входа и всматривается в темноту.