Она подняла голову, Ветер шел по верхам, трепал мощные кроны старых деревьев и вплетал в них голос невидимой трубы.

— Господи, как заунывно дудит, похоронно как...

— Так ведь настроение создает. — Лупа сунул руку за пазуху, извлек оттуда плоскую пачку, вставил новую сигарету в угол рта, набросил на плечо моток толстой веревки, взялся за черенок прислоненной к крылечку лопаты. — А ты чего здесь?

—Да так... — Она неопределенно махнула рукой. — Шла мимо, решила заглянуть. Может, выпьем по чуть-чуть? Славные школьные годы вспомним, а?

— Почему бы и нет?

Они удалились в дальний тихий угол кладбища, пристроились на лавочке за какой-то ветхой оградой.

— А ты ничего так, — прошелся по ней неторопливым, слегка повлажневшим после первого глотка взглядом Лупа. — Сохранилась ничего.

— Ты всегда был глазастым мальчиком, — усмехнулась она.

Да, отсюда, наверное, и пошло это прозвище: Лупа — от больших и круглых, почти без ресниц глаз навыкате, желтоватых, в самом деле напоминавших маленькие увеличительные стекла, лупы. Однако в отличие от волшебных стекол, которыми можно было ловить беспредельно огромный солнечный свет и ткать из него плотную крученую золотую нить, на кончике которой созревала горячая беспощадная сила, оставлявшая на обломке деревяшки черный дымящийся и восхитительно сладко пахнущий след, в отличие от этих отполированных стекол, открывавших доступ к тайнам и мельчайшим штрихам предметного мира, к его фактурным рельефам и текстурным рисункам, глаза Лупы не обладали никакими волшебными свойствами. Больше того, своей нездоровой округлостью и выпуклостью они намекали на какой-то умственный дефект... Тупо и равнодушно следил он, стоя у школьной доски, за грозными движениями учительской руки, выводящей в дневнике либо замечание, либо приглашение родителям зайти для разговора, — эти приглашения к седьмому классу потеряли всякий смысл, потому что белая горячка уморила отца Лупы, а от матери, бессловесной, оплывшей женщины неопределенного возраста, добиться чего-то путного было сложно...