Она понуро сидела на стуле в учительской, комкала влажный платок, сонно кивала и плакала. Говорили, что Лупа ее поколачивал. Он подался было в какое-то ПТУ, но очень быстро переселился в колонию для несовершеннолетних, вернулся через год, отметился на школьном дворе, совершенно какой-то взрослый, и это был последний раз, когда она его видела. Потому что он очень скоро отправился в те же отдаленные края, и потом опять, и потом снова, уже в какое-то взрослое заведение, — так, видимо, и ходил туда-сюда, здесь не особенно задерживаясь, и окончательно пропал, сгинул в своих ледовых широтах.

Ан, значит, не сгинул: четыре месяца назад она увидела его здесь и узнала по глазам — глаза оставались прежними.

Попивая принесенный ею коньяк, Лупа размяк, принялся вспоминать какие-то слезливые лагерные байки. Под этот ностальгический разговор она ненавязчиво поинтересовалась;

— А что, тамошние твои знакомые сюда не забредают?

Он скривил рот:

— Обижаешь, еще как встречаются, ты же видела там при входе свежие могилы. Не могилы, а произведения искусства, мрамор, позолота: братва своих тут норовит хоронить, только тут, понт такой, скоро в четыре этажа их класть придется.

Потом он нетвердым взглядом обвел окрестности и глупо улыбнулся:

— О, смотри, там, у дерева, серьезный, говорят, был человек.

Она проследила за его взглядом: за аккуратной медной оградой на лавочке неподвижно сидел, выпрямив спину, импозантный седой человек. На вид ему лет шестьдесят пять. Он из тех людей в возрасте, что стремятся отодвинуть наступающую старость и тщательно следят за внешностью: ухожен, гладок, одет не броско, но качественно.

— Не сильно похож на братву, — усомнилась она.

— Это есть, — согласился Лупа. — Не похож.