— Еще как пахнут, мадам, еще как, — покачал он головой.

— Да? И чем же?

Он медленным взглядом обвел кладбище:

— Да вот этим… Могилой.

— Будет вам… Так как обстоят наши дела?

— Сносно.

— Что значит — сносно? Дела или обстоят, или нет.

Он сумрачно глянул на нее и сложил руки на груди:

— Вам подойдет. В самый раз будет.

— Что значит — мне подойдет? Мы не в ателье на примерке.

— Вам подойдет, — твердо повторил он. — Этот парень, по слухам, отъявленный подонок. Вы составите чудесную пару.

— Вот это другое дело. — Она сняла с плеча сумку, повесила ее на ограду. — Вот. Тут все, как было договорено.

Ювелир не двинулся с места.

— Вы хотите сказать, что мне надо приплатить вам за красивые глаза? Глаза у вас в самом деле симпатичные. Но в делах такие мелочи роли не играют. И вот еще что… Избавьтесь вы от своей дурацкой привычки то и дело поправлять зачес.

Он демонстративно провел ладонью по виску.

— Насколько я понимаю, этот ваш суженый не сегодня завтра будет здесь. Он уже в пути… Одна просьба…

— Да?

— Не попадайтесь мне больше на глаза. Вы будите во мне какие-то дремучие пещерные инстинкты.

— Так это же прекрасно! — веселым тоном отозвалась она, повернулась и энергичной походкой направилась к выходу с кладбища.

Она обогнула колумбарий, вышла на главную аллею, но здесь, напротив какой-то ограды, накрытой зачем-то куполом из полупрозрачной синтетической пленки и оттого напоминавшей огородный парник, она вдруг резко остановилась.

Трубач стоял, ссутулившись, у поворота на боковую аллею, тупо глядя в картонную коробку из-под обуви, возле которой, свернувшись калачиком, дремала неопределенной масти собачка с острой лисьей мордочкой.

Музыкант поднял трубу, поцелуйно подвигал бескровными губами, вмял в рот мундштук и огласил окрестности долгим, протяжным звуком.