Он старательно, хотя и не всегда точно, соскальзывая на высоких нотах, выводил траурную мелодию, но взгляд его по-прежнему был направлен в коробку, на дне которой покоилась горка мелочи, — ему мало давали тут, куда меньше, чем самому последнему балалаечнику в подземном переходе, но он упорно приходил каждое утро на это место и провожал матовым прохладным голосом своей трубы бредущих мимо людей, которые при виде его бледного и бесщекого, отдающего в синеву лица и скучных глаз в оправе воспаленных розовых век почему-то опускали взгляды и убыстряли шаг.

Он видел, как женская рука осторожно положила в коробку поверх мелочи купюру в сто рублей, и едва заметно кивнул, не отрываясь от мундштука, и — что удивительно — не поскользнулся на трудной для себя высокой ноте, а вывел ее чисто и точно.

Наверное, оттого ему удался этот сложный пассаж, что у него немного потеплело внутри. И он представил себе, как по дороге с кладбища завернет на базар и купит пакетик «Педигри» для Соньки, рыжей тонконогой собачки с поджатой задней левой лапой и лишаем на спине. Соньку он подобрал у помойки год назад, тихо умирающую, выходил, поселил в своей комнате у батареи и кормил бульоном из костей, которые ему по бедности бесплатно давали турки, открывшие мясной отдел в соседнем магазине. Но сегодня он обрадует Соньку подарком, она поест и уляжется у его ног, чутко вслушиваясь в понятные ей рассказы про скверную, одинокую человеческую жизнь, а потом он ей немного поиграет на трубе — что-нибудь тяжелое и сумрачное, вагнеровское.

Вернулась она часа через два. Переоделась в джинсы и просторную рубаху, закатала рукава и принялась за уборку. Она вымыла полы во всех четырех комнатах и на кухне, тщательно протерла мебель от пыли, полила цветы, плотно закрыла форточки, перекрыла газ на кухне — на все про все ушло у нее часа два.