— Ты еще поройся аккуратненько, здесь на тряпки старые одеяла оставляют… — снова посоветовал Пашка, но Дуся уже тянул его из хозблока.

— Ну все, пойдем, а то кто-нибудь заметит… Ты, мужик, если кого услышишь — зарывайся в тряпье, и ни гу-гу. Хотя… у нас сюда почти никто не заходит… В последний раз только роженица… мать троих детей приходила, встречу с мужем здесь назначала, наши девчонки ей ключи давали, так это было еще по весне. Так что… до шести продержишься.

И Дуся, утянув Пашку за рукав, быстро направился к зданию роддома, сжимая через карман приятный комочек прекрасного перстня.

— Скажи гад, да? — обиженно выпячивал нижнюю челюсть Пашка. — Мы его, значит, перли, прятали, а он нам… ну хоть бы по сотке сунул за старания! Скупердяй!

— А как же обыкновенная доброта? — прищурился Дуся от справедливого гнева. — Ты уже без денег и шагу ступить не можешь! А если у человека горе? А если у него эти сотки… если ему даже положить некуда эти сотки, тогда как? Вот прихватила его беда, и пожалуйста — выскочил раздетым, на холод! У человека горе! Катастрофа, несчастье!

— А чего такое-то? — выпучился Пашка.

— Да от любовницы удирал, к той муж заявился.

— А-а… вот эти мужья… Ну нет чтоб жене позвонить, да? Дескать, встречай, любимая, еду, через полчаса буду, так они… я так вот своей каждый раз звоню… — похвастался Пашка и вдруг замер. — Слышь, Дуся… а на кой хрен я-то как дурак своей звоню каждый раз?! Вот, блин, баран! То-то я смотрю… прихожу, а она вся такая красная… раскрасневшаяся, и все чего-то под стол да под диван ногой заталкивает!

— Думаешь — любовника? — вмиг посерьезнел Дуся.

— Да нет… но его носки — запросто! Или там, может, галстук какой…

— Да ну! — успокоил друга Дуся. — Какой дурак к твоей Вальке в галстуке приходить будет? Да ну, на фиг… Да к ней и вовсе никакого любовника не затащишь! Она ж у тебя страшная как смертный грех!