Однако, если говорить о латышской советской литературе и критике, то здесь дело обстоит несколько иначе. Вероятно, такое положение можно объяснить «компактностью» латышской литературы: если количество авторов, профессионально пишущих на данном языке, ненамного превышает две сотни, отношение со стороны всей литературы и критики к каждому ее участнику неизбежно будет более внимательным и бережным, чем когда участников таких — тысячи, и книги издаются не только в одном центре, но и во множестве точек на периферии. Точно так же и отношение к каждому произведению, выходящему в рамках этой литературы, будет более внимательным.

Это, разумеется, совершенно не значит, что критика в такой литературе будет состоять из одних только похвал. Это значит лишь, что произведение любого жанра будет замечено, проанализировано и оценено «на равных» со всеми прочими, и автор не будет уже априори ощущать своей ущербности, если он пишет тот же детектив — по сравнению с теми, кто пишет, допустим, на производственную или военную тему (при всей условности данной терминологии, условности, которую все мы отлично понимаем).

Может быть, именно указанное обстоятельство и привело к тому, что в латышской литературе развитие детектива шло не путем «от материала и осознания конъюнктуры к желанию заниматься литературой», но скорее противоположным: от литературы — к поиску и обнаружению материала, который удовлетворяет автора и дает ему возможность максимальной реализации заложенных в нем, авторе, возможностей или, проще, таланта.

И в самом деле: если Г. Цирулис пришел в детектив через публицистику и историко-приключенческую тематику, если А.