Грозят работодателям. Некоторых из них арестовали. 22 июня, когда пришло известие о походе на Россию, в Дроссене один субъект меня остановил, грозил мне. Они, наверно, думали сейчас сделать то, что им не удалось осенью 39-го года. Но их укротят, эту шваль. На одной ферме поляк убил хозяина и жену и убежал. Сын, приехав в отпуск с фронта, нашел трупы. Какая мерзость эти поляки! Мы были слишком гуманны к этому сброду».

Вслед за этим Кетхен пишет, что она получила от mutti печенье, что она сейчас будет пить ликер с секретарем «ортсгруппы» герром Rowe и что она шлет своему Грокиманну «страстные поцелуи».

Эта Кетхен сентиментальна, как классическая Гретхен. Она кровожадна и тупа, как образцовая гитлеровка. Ее признания представляют тем больший интерес, что она пишет не из захваченного края, но из самой Германии, куда гитлеровцы нагнали рабочих-поляков. Она скромно называет рабовладельцев «работодателями». В маленьком прусском городке Кетхен боится одна передвигаться. Она ругается площадной руганью, говоря о поляках. Легко догадаться, как упомянутый в письме герр Рове, любитель «Майн кампф» и ликеров, «усмиряет» поляков. В победоносной Германии царит страх.

Остается добавить, что Кетхен в конце письма говорит о своей тревоге за родственников Грокиманна, проживающих в Ольденбурге: «Здесь говорили, что туда часто налетают англичане…» Кетхен рассчитывала на близкое свидание со своим Грокиманном: «После русского похода тебе, наверно, дадут отпуск». В Дроссене немцы считали, что война на Востоке будет «молниеносной». Только поляки не верили в торжество Гитлера и Кетхен.

Что ж, Грокиманн погиб где-то в Белоруссии. Молнии Гитлера застыли в небе, как заколдованные. Правы оказались поляки…

28 июля 1941 года

Идиллические окрестности Москвы — леса, речка, лужайки с яркими цветами, запахи смолы и сена. Никто не догадается, что здесь командный пункт аэродрома. Воздух Москвы охраняют смелые летчики.