а) Буквоеды. Вводная такая: в один прекрасный день высаживается миссия из созвездия Центавра. Наши ресурсы их не интересует, изделия не интересуют -- интересуют, к ликованию писательской братии, лит.произведения. Покупают все с колес, на корню и за хар-рошие баксы: тыща $ строчка! И длится это добрые двести лет. Представляете ажиотаж? Жена песочит банкира/президента/маршала: Бездарь ты бездарь, вон у Марты муж деньгу лопатой гребет... Делом надо заниматья, а не... Потом нечаянно выясняется, что в земной словесности пришельцы смыслят не больше дятла, а тексты им нужны, допустим, для набивки суперкомпьютеров -- такое интеллектуальное топливо, и чтоб обязательно осмысленное (или вариант: центавриане дружат с расоф буквоедов, а те этим питаются). Но признаться в этом в лоб гости постеснялись и во избежание накладок изобразили грандиозный лит.заказ. Что ж, будет конфуз. Спустя 200 лет. Зато в их течении -- какой расцвет! Вопреки все похоронам литературы.

Фантастика, конечно. Но законам природы не противоречит, а потому не может быть напрочь исключено. б) Биоценоз фонем. А вот другой поворот, и не фантастический. Речь, звуки -- мы привыкли видеть в них физическое, акустико-фонетическое явление. Мы их -- звуки речи -- произносим: соизволяем это. А если все сложней? Если речь -- это форма жизни, существо или, того пуще, сообщество? [b] селится на губах, [h] -- в гортани и т.д. Нет? А я видел т_а_к! (Почти так, если точнее.) А вы думаете, почему мы болтаем даже сами с собой? Речь шевелится: потягушки-растягушки. А теперь прикиньте в этом свете, с чем имеет дело поэзия, чему она дает существовать -- и, в свою очередь, каким щитом прикрыта. А еще есть образы, еще есть -- ой, до фига всего -- и мы ни о чем толком не знаем.

Но вот что я пробую знать. Сейчас в России много людей пишет -конечно, пишут больше всего стихи. Хорошие стихи становятся вещью почти обычной, повсеместной. С т.з. прагматики это если не дурь, то безделушки. Даже вредные безделушки -- создают проблему: куда это девать.