-- Вот в том-то и дело -- кто он? Я пошел в редакцию, но мне эта курва, редакторша, сказала, что не может назвать источник, поскольку по закону она не обязана этого делать. Значит, меня можно прилюдно полоскать в позоре, а назвать гада, который меня до смерти опоганил, нельзя. Как я буду смотреть детям в глаза? И как они пойдут в школу?

Крупные слезы полились по загорелым, рано проморщининым щекам Раздрыкина.

-- Хорошо, Петро, а чем, собственно, я могу тебе помочь? -- у Арефьева даже боль в спине поубавилась. Он подумал о пистолете в столе.

-- Если можете, одолжите мне деньжат, я пойду с ними судиться. После такой рекламы я теперь не смогу продавать молоко. Все соседи враз отказались, а я ведь за счет этого только и перебивался...

-- Я, разумеется, тебе дам денег, но ты, Петро, должен сказать всю правду.

-- Да какая, к хрену, правда! -- пастух явно заводился.

-- Подожди, парень, не штампуй ахинею. Я тебя о другом спрашиваю: из-за чего они тебя так облажали? Ведь без причины ничего не бывает. Верно?

-- Хорошо, скажу, -- Раздрыкин нервно отстегивал и застегивал кнопку на безрукавке. -- Во время выборов нашего мэра я создал комитет...Ну, какой там комитет, одна видимость...Собралось нас шесть мужиков и решили мы этого каплуна прокатить...

-- Кого конкретно?

-- Нынешнего мэра, жириновца, наобещавшего сделать из Опалихи новые Васюки. И став мэром, тут же, за бесценок, продал лесопилку, но и этого ему показалось мало. Ввел местные тарифы на электроэнергию, газ, словом, как следует прижал свой электорат...А мы ведь людей предупреждали.

-- Значит, тоже попортили ему крови?

-- Да с него, как с гуся вода. Такого злопамятного питона я еще в своей жизни не встречал. Вот он меня с помощью этой профурсетки из редакции живьем на шампур и насадил.

Арефьев, задумчиво глядя куда-то за стены беседки, равнодушно изрек: "Не прищеми да не будешь прищемлен". Он вытащил из кармана мобильный телефон и набрал номер.