-- Злата, я с Петром в беседке. Возьми мой портмоне...кажется, я его на рояле оставил, и принеси его сюда...И прихвати что-нибудь выпить...

Когда Злата пришла, Арефьев отсчитал 500 долларов и протянул их Раздрыкину, однако пастух наотрез отказался брать деньги. Они ему показались "слишком большими". И только после того, как пропустил рюмку-другую водки, с оговорками, положил доллары в карман затрапезной безрукавки. Подняв кулак, он с чувством проговорил:

-- Теперь я этих сволочей обязательно посажу на скамью подсудимых...

-- Э, нет, Петро, -- голос Арефьева налился металлом, -- деньги, которые я тебе дал, отнеси не продажному суду, а потрать на детей и жену. А все остальное я отрихтую сам. Иди и утром возвращайся с молоком, оно мне очень нравится.

Раздрыкин засуетился, не зная как выказать хозяину благодарность.

-- Да я те, Герман Олегович, чего хочешь сделаю. Ты меня так подвыручил, что я теперь могу послать их всех на хутор бабочек ловить...

-- Я устал, иди и об этой ерунде больше не думай.

Пастух тем не менее не унимался:

-- И главное, что мерзавцы придумали...Дескать, и великие люди от этого...как его, зоофильства тоже не были застрахованы. Например, Петр Ильич Чайковский или этот французский актер... забыл фамилию...И что бойцы Чингисхана в поход брали овец, чтобы вдали от жен было с кем заниматься сексом. Б-р-р, -- Петр пьяно передернулся и до боли сжал челюсти...

После того, как проводил до ворот пастуха, Арефьев вернулся в беседку и долго сидел в одиночестве. Солнечные лучи, проникая через кусты и разноцветные стекла беседки, создавали вокруг прихотливые узоры. На душе было отрадно и вместе с тем неспокойно. И он понимал, откуда исходит тревога: от четкого ощущения, что в один прекрасный день все истечет в никуда.