И сам Лопе был человеком народным, революционным. Для нас Лопе, человек пера, стал мерилом свободной личности: он воплотил и утвердил своим словом — своей поэзией, своим театром — ту самую волю и извечную мятежность духа, которые и есть сам народ. Святая божественная воля, отразившаяся в невидимом отзвуке народного голоса, еще доносится до нас в шлейфе его полета, над землей, под небесами его Испании, она и есть наша Испания. Испания, нация которой — народ, потому что народ всегда нечто сегодняшнее, постоянное (тем самым он революция, а не эволюция; дух, а не буква); народ всегда есть, нарождающийся, возрождающийся вновь, он лишь тень прошлого, как ребенок. Ведь это безмолвная и трепетная полнота грядущего; мрачное обещание, что взорвет будущее.

Если Лопе живет среди нас, то только потому, что жив народ и живы в нем тот гнев, то нетерпение, то воодушевление, что взбунтовали нашего поэта, подняли его голос, как перо, вознесли его голос — в самую высь, в самую даль, чистую и сверкающую, в воздух, в небеса нашей Испании.

Кто сумеет — спрашивает нас Лопе — остановить полет птицы?

Кто, приоткрывая воздушный занавес, задержит полет птицы, забрызгивая частичками свинца лазурный плащ, на который я натолкнулся, пролетая?

Я пытался едва лишь приоткрыть — едва приподнимая с превеликими усилиями, дуновением воздуха или в воздухе, — этот «воздушный занавес» нашего Лопе, не затем, чтобы «задержать полет птицы», — Лопе был нешуточной птицей! — но затем, чтобы явить вашему взору его вершинное место: над землей, под небом нашей Испании, чтобы показать его полет легким всполохом моей мысли, моими словами, этим словесным залпом в воздух, «частичками свинца», почти не коснувшимися «лазурного плаща», на который наш поэт «натолкнулся, пролетая», словно птица. Это небесный лазурный плащ его свободы, свободы по-революционному оправданной соответствием обновленному духовному порядку.