Жизненного инстинкта, инстинкта раздражаться, беспокоиться, гневаться, «коль не изобразят ему за два часа / События от Бытия до Страшного суда». Другими словами, потому что народ хочет и хочет всего в один момент, и этот момент — настоящее, всегда настоящее. Иного времени он не хочет.

Испанская публика нашего Лопе, свободная и мятежная, не хочет терять время. Она не желает, чтобы время проходило, она не желает видеть его уходящим. Чего хочет публика, так это чтобы времени не было. Чего она хочет, так это уничтожить время. Она жаждет быть, существовать, она желает жить вечно. Она желает длить и продлевать: оставаться. В конце концов, она не хочет умирать. Она желает, чтобы ей рассказывали сказку, которая никогда не заканчивается, как детям — еще и еще раз. Публика желает звезд, ей нужна нескончаемая революция.

Обычай и полет, справедливость и свобода — именно они лежат в глубине этой извечной яростной воли. Потому и сумел Лопе обнаружить глубоко в основании этого инстинктивного способа существования своего народа сам народ, народ собственной персоной. Народ — собственной персоной, ибо народ — личность, а не толпа. Народ — не масса. Когда народ становится массой, он перестает быть народом, ведь тогда он перестает быть личностью, превращаясь в нечто инертное, без правды, без свободы. Нет ничего легче, чем управлять подобной массой, народом, сбившимся в массу. Это самый бездарный из Маккиавеллиевых секретов всех современных тираний. Напротив, нет ничего более сложного, более невозможного, чем противостоять воле, святейшей воле народа, народа собственной персоной, народа свободного и требующего справедливости.

Лопе удалось отразить этот драматический народный характер в своем театре — он всегда там. Я вновь вспоминаю «Фуэнте Овехуну», драму о народе как личности, о народе в его драматических судьбах.