С этой целью он вставляет в пьесу сцену, где злодей вливает жертве яд в ухо. Король, не умея скрыть муки совести, выдает себя, но Гамлет по-прежнему медлит. Он физически не в состоянии совместить роли судьи и палача. Способность к бездумному насилию у него уже атрофирована. Человеку мыслящему (точнее, рефлектирующему) необходимо сперва выстроить в сознании схему, оправдывающую предстоящие действия. И Гамлет пытается подстегнуть себя, заменяя отсутствие слепой страсти логическими построениями:

Какой же я холоп и негодяй! Не страшно ль, что актер проезжий этот В фантазии, для сочиненных чувств, Так подчинил мечте свое созданье, Что сходит кровь со щек его, глаза Туманят слезы, замирает голос И облик каждой складкой говорит, Чем он живет… А я, тупой и жалкий недоносок, В сонливой лени и ни о себе Не заикнусь, ни пальцем не ударю Для короля, чью жизнь и власть Смели так подло. Что ж, я трус?

В третьем акте принц оказывается наедине с молящимся Клавдием. Но вместо того, чтобы нанести удар, он вновь подыскивает оправдание своему бездействию:

Он молится. Какой удобный миг! Удар мечом — и он взовьется к небу, И вот возмездье. Так ли? Разберем. Он моего отца лишает жизни, А в наказанье я убийцу шлю В небесный рай. Да это ведь награда, а не мщенье…

О простых истинах в очередной раз напоминает Гамлету встреча с войском Фортин-браса, направляющимся на войну с поляками из-за клочка земли. И вновь вместо действия следует сеанс самоанализа:

Что тут виной? Забывчивость скота Или привычка разбирать поступки До мелочей? Такой разбор всегда На четверть — мысль, а на три прочих — трусость.