К ночи вокзал чуть затихал и снова разгонялся утром до полной мощности. Разные люди мелькали в этих потоках, разные цели и заботы влекли их. Людские потоки то схлестывались, пересекались на миг, и тут же людей разносило в стороны, навсегда, безоглядно. И нельзя было позволить, чтобы при этих мимолетных встречах кто-то кого-то обидел, обманул, воспользовавшись чьей-то растерянностью, волнением и тревогой, чтобы кто-то запутался, потерялся в бурном людском водовороте. К тому же здесь легче всего было скрыться, затаиться, чтобы затем незаметно покинуть город.

И потому обстановка на вокзале менялась непрерывно, лихорадочно и неумолимо быстро. И так же быстро и напряженно следили за ней, а то и вмешивались в нее работники милиции. Здесь требовались особый опыт, своя сноровка, тактика и уйма специальных знаний Одна из первых заповедей тут гласила: на вокзале надо знать всех, кто тут работает, абсолютно всех, от уборщиц в залах ожидания до последнего носильщика на перронах, от официанток в ресторане до бесчисленных билетеров, киоскеров, буфетчиц, кассиров, знать, кто чего стоит и что от каждого можно ждать.

Когда Лосев приехал на вокзал, то прежде всего решил разыскать своего давнего знакомого и коллегу по уголовному розыску Диму Войцеховского, работавшего на этом вокзале ровно столько, сколько сам Лосев в МУРе, и потому знавшего до тонкости всю вокзальную жизнь с ее обычаями и нравами.

Дежурный по отделу отыскал Войцеховского мгновенно в одном из залов ожидания, в самой гуще людского водоворота. Дежурный лишь спокойно сказал в небольшой микрофон на столе:

— Восемьдесят шестой, как слышите? Прием. — И щелкнул тумблером.

Тут же в микрофоне раздался далекий и сиплый голос Войцеховского сквозь шорох и скрежет обычных помех:

— Вас слышу. Прием.