Зелень, солнце, блеск!

А самое замечательное заключалось в том, что все это великолепие располагалось на террасах, спускающихся уступами к мощно несущему темные воды Днепру. И стремилось ввысь, туда, где в синеве ясного неба золотом сверкали купола соборов.

Михаил рассказывал Тасе истории обо всем, чего только ни касался взгляд. Он словно торопится околдовать ее своим восторгом, заразить своей радостью.

— Эх, Киев-город! Город чудесный, город прекрасный! Вон там — лавра пылает на горе, а Днепро, неописуемый свет! Травы! Сеном пахнет! Склоны! Долы! — Он нагнулся над парапетом смотровой площадки и вдруг резко обернулся к ней:

— Таня, ты просто не понимаешь, какой сегодня особенный день. Май — это мой месяц. Я родился в мае! Это же совершенно восхитительно! Можешь не сомневаться — именно этим месяцем, а не январем начинается год, начинается жизнь вообще! У нас с тобой начинается!

3

Неделя в Киеве ошеломила Тасю. В первый же вечер гимназист Булгаков едва не прыгнул из-за нее в Днепр. А потом признался в любви — совершенно серьезно, торжественно!

И завертелось, понеслось нечто летучее и головокружительное, как Венский вальс: прогулки в парки, на днепровские пляжи, в оперу! Страшное и величественное впечатление произвела панорама «Голгофа». В круглом павильоне было прохладно и тихо. Тася осмотрелась в полумраке и обмерла — они стояли среди раскаленных песков, перед поднимающейся к предгрозовому небу Голгофой. У горизонта, в прозрачной дымке, виднелись белые стены и башни Иерусалима, впереди, как бы продолжая картину, лежали в настоящем песке остатки бедуинской кибитки, валялись какие-то черепки, разбитые кувшины, под иссохшей пальмой виднелись верблюжьи и ослиные скелеты, на которых сидели вороны и орлы-стервятники.

А вдали, тоже словно в дымке, стояли три креста с распятыми телами — Христа и двух разбойников. Падающий сверху свет окутывал худое окровавленное тело Христа мягким ореолом, приковывая к нему взгляд. С горы спускалась извилистая каменистая дорога, а на ней застыла сгорбленная фигура.