— Это что, пьесы или водевили?

— Водевили? Глупости, Надька. Все, что я тут для нашего домашнего театрика сочиняю, — бузня, понятно? Надо писать о важном.

— Это…Это… — Надя покосилась на надписи на стене, побоялась задать вопрос о вере, служивший камнем преткновения в спорах с братом. — О смерти написал?

— Все выложил. И о смерти, и о жизни, и о Боге. И о душе, и… И об отце. И все-все…Только это еще надо хорошенько написать. — Он теребил светлые вихры.

— Я-то вижу, что ты тут часами сидишь запершись и в стенку смотришь — творишь. Это другие думают, что Мишка только смешить горазд. — Надя замялась и просительно подняла на брата голубые вдумчивые глаза в светлых ресницах: — А почитать твои размышления можно?

— Пока только рассказики. И это секрет. — Он достал из ящика и протянул сестре папку. — Вот в июне развяжусь с гимназией и серьезно засяду…

— Ты ж на медицинский хотел поступать? У нас в роду докторов много. И отец так думал. — Надя спрятала папку под фартук. — Хотя писатель — тоже интересно!

— Доктором-то непременно стану. И писать буду. Как Чехов. Знаешь, в жизни так много нелепого. Смешного, глупого, что притворяется серьезным и важным. Даже этот обветшалый Боженька…

— Ой, Миша… не надо. — Надя мелко, украдкой перекрестилась, как делала это мать.

— Ладно. Пока про писательство молчок! Вот сдам выпускной экзамен и объявлю всем. А за апрель напишу что-нибудь важное.

В мае, уведя Сашу Гдешинского в глубь заросшего сиренью сада, Михаил придвинулся к нему вплотную и посмотрел на друга огромными, светящимися, совершенно сумасшедшими глазами:

— Землю есть тебя не прошу. Но поклянись молчать. Сейчас я доверю тебе великую тайну.

— Клянусь скрипичным ключом и своим абсолютным слухом… — Саша постарался не улыбнуться, уж больно любил Михаил таинственность и клятвы.

— Я… — Михаил не решался вымолвить сокровенное, и оно подпирало, уже вертясь на языке.