— Иозеф! Скажи господину дирижеру, он глухой…

— Иозеф! Передай этой госпоже актрисе, ее уволят…

Труппа подобралась самая пестрая, языкастая. По театру тут же пошли гулять шуточки, вроде… «Не так страшен Иозеф, как его малютка!», «Курица не птица, Ланге не певица!», и так далее. И тому подобное. Словом, сложилась здоровая, нормальная, творческая атмосфера. Репетиции шли свои ходом.

Премьера «Фигаро» надвигалась на Вену с неотвратимостью прихода весны. И с теми же последствиями. Дамы готовили новые наряды и изобретали немыслимые прически. Кавалеры приводили в порядок мысли и планировали послепремьерные романы. Птицы пели значительно звонче. И даже лавочники, без всяких экономических причин, резко снизили цены.

«Ма-а-ма-а!» — кричала бедная Констанца, корчась от боли, разрешаясь своим первенцем.

«Господи-и!» — шептал бедный Вольфганг, не зная, куда спрятаться от беспомощности и страха.

«Браво-о!» — кричала венская публика, рукоплеская и приветствуя рождение «своего» Фигаро.

Перед театром скопилось целое стадо карет. В вестибюле, и партере в глазах рябило от красок, покроев и стилей одежды. Создавалось впечатление, это не премьера, показ мод из Парижа.

Император прибыл с многочисленной свитой. Представление никак не могли начать. Публика в партере и на галерке переговаривалась, смеялась. Некоторые переходили с места на место.

Император поднял руку, призывая к тишине, и спектакль начался.

Вольфганг бродил за кулисами, натыкаясь на все углы и на снующих туда-сюда работников театра. В ушах у него звучала дикая какофония из плача, только что родившегося младенца, мелодий «Фигаро», всхлипываний Констанцы и каких-то новых, ему самому еще незнакомых мелодий. Он едва дождался первого антракта, быстро вышел в вестибюль, чтоб случайно не встретиться с ведущей актрисой, премьершей, госпожой Алоизией.