Околотеатральные девицы соревновались, которой из них удастся влепить больше поцелуев безотказному Вольфгангу. Счет вел уже на десятки.

— О, боже! Как бы я хотела… — храбро заявила самая молоденькая, в малиновом платье, когда Вольфганг вырвался от них.

— Я тоже… — задыхаясь, прошептала другая, в платье цвета морской волны.

— Попрошу не забывать! — рассердилась третья, в зеленом, с большим вырезом. — Вы обе… познали Моцарта позже меня!

В курительной комнате «знатоки» перекидывались короткими репликами. Настороженно выясняли мнения.

— Абсолютное повторение «Похищения из сераля»! — заявил самый категоричный, толстый и вечно раздраженный молодей человек с бородкой. — Одно яйцо не высидишь дважды!

— Ни одной новой мелодии! — поддержал его худой и вызывающе бледный молодей человек. Говорили, он пользовался белилами.

— Если быть до конца честным, — подключился третий, с красными, выпученными глазами, — Моцарт исписался!

На том и порешили. Мнение элиты было выработано. Когда в конце спектакля упал занавес, среди криков «Браво!» и аплодисментов, раздавались свистки и шиканье. Мнение публики Вены, по-прежнему, делилось на две противоположности.

Была уже ночь, когда Вольфганг, проходя мимо подвального кабачка, увидел поразившую его картину. Вернее, сначала услышал… Все посетители, мастеровые и портнихи, грузчики в повара, сиделки в чиновники, сдвинув столы и обнявшись за плечи, раскачивались и пели на весь квартал: «Мальчик резвый… кудрявый… влюбленный…». Поскольку дальше слов никто не знал, пели просто, «Ла-ла-ла, ла-ла-да, ла-ла-да-ла-а!».

Вольфганг стоял, как загипнотизированный. Жадно вслушивался. Будто слышал в первый раз. Будто не он сочинил эту мелодию.

Вольфганг был по-настоящему счастлив. Подобное ощущение он испытывал только в далеком теперь, беспечном детстве.

Следующие два года прошли под знаком стремительного падения интереса к Моцарту. Будто злой рок на каждом шагу выбивал почву из-под ног Вольфганга.