Я вскочил:

— Нет, не тот…

— Да, именно тот старый Морозов, — он усмехнулся.

— Да я мечтал встретиться с вами, — Я заикался. — Я мечтал…

— И вот я здесь.

— Я хотел бы вас спросить… могу я?

— Всё, что угодно сынок.

— Как вы выдержали. Как вы пережили двадцать лет в одиночном заключении? Или это было больше?

— Немного больше. На чуть-чуть. Двадцать один год и сто тридцать два дня.

— Вы что, считали дни?

— Конечно, все считают, на стенке камеры. Это помогает.

— Это ужасно. Всё наедине с самим собой.

— Первый год. Да. Я был молод, когда меня приговорили к смерти.

— Вы были поэтом. Я читал о Вас. Ваша трагическая судьба. Вы были невиновны.

— Нет, молодой человек, я был виновен. Я был вовлечён в заговор, убить царя.

— Вы же не убили его! — я вскричал. — Это было жестоко приговорить Вас к смертной казни.

— Жестоко? Я не знаю. Когда окончательный приговор огласили, сначала я был рад, даже счастлив. Вместо смерти — жизнь в Шлиссельбургской смерти. Я почти пел. Я писал поэму первое время, когда был в крепости.

— Всё время один?

— Всё время один.

— Все двадцать один год?

— Я не видел никого, кроме тюремщика.

— Я бы не смог пережить пытку одиночества, — сказал я.

— Вполне возможно, что смог.

— Многие из Ваших друзей умерли прежде, чем Вы получили освобождение.

— Некоторые, да. Некоторые выжили.

— Вы должно быть обижены. Полны ненависти против тех, кто послал вас в эту ужасную крепость. Однажды я видел её издалека.

— Обижен? О, нет, сынок, — его улыбка была завораживающей. — Нет обиды или злобы в моём сердце. И почему должна быть? Да, сынок, после четырёх месяцев одиночного заключения я потерял силу духа. Зима была свирепой. В камере было влажно. Окно, маленькое окошечко под потолком было покрыто льдом. Я не мог видеть реку, эту реку и небо. Я был молод. Я не был подготовлен к этому испытанию. Я терял рассудок, или думал, что теряю. Ужасная всепоглощающая тишина враждебной крепости. И затем…