Теперь о литературном обеде. Идея хорошая, потому что, на минуточку перестав есть, писатели должны были слушать речи своих собратьев. Я помню, как, затаив дыхание, слушали ирландцы нобелевского лауреата Хини. Слушать в качестве «запевал» Иванову и Латынину никто не стал. Мысль о единении литератур не осуществилась.

Интересная вещь: за самым крайним к стенке столом посадили меня, Ю.И. Беляева, Володю Андреева, Володю Бондаренко, атташе американца и пр. Ну мы-то, русопяты, понятно, но американца! Я злобно пошутил, что Америка должна принести по этому поводу протест.

Из самого интересного: это знакомство с Александром Гольдштейном. Мой первый взгляд на его книгу был несправедлив. Начал читать и не смог оторваться: умно, плотно, хотя и несколько цветисто. Это умные, просторные тексты, которые я люблю. Прекрасное соблазнительное чтение. Я полагал, что Гольдштейн это шестидесятилетний, моего возраста, еврей. Худенький, моложавый сорокалетний человек. Сказал ему, что хотел бы видеть его читающим лекции нашим студентам, но не знаю, как это сделать. Приглашение в институт зарубежного профессора — дорогостоящее дело.

22 января, четверг.

Вечером поехал встречаться с ребятами из моей прежней компании. Большинство я не видел лет 30–35. Долго искал дом, но наконец отыскал на Плющихе. Первый этаж, старинная четырехкомнатная квартира, большая кухня с посудомоечной машиной и старинным буфетом, моложавая, радушная жена Галя, прелестные и воспитанные дочки, старшей лет 18 — это все Игорь Егоров, по нашей дворовой кличке Граф.