Отделяются от бумажной основы тоненькие изображения переводных картинок: паутинные парусные корабли, девочки в шляпках, играющие в серсо, ослики в венках, запряженные в цветочные арбы, виды Неаполя с дымящимся Везувием и рождественские ангелочки босиком в сугробе.
Прогульщик, не дыша, переносит их на кожаную крышку ранца, промокает ладонью и не видит как над его головой, в синеве, в белизне выстиранного белья на веревках невидимо для всех, мимо ангелов с крестами на шпилях, мимо речного черного гранита, мимо фонариков над парадными, мимо брандмауэрных кирпичных стен плывет удивительное время - эссенция нечестного счастья, век новорожденный и нервный, сероглазый двадцатый век.
+ + +
Май.
Большая Дворянская улица. Поздний вечер. С пьяных глаз россыпи звезд не складываются в созвездия.
Витрина Галантереи. Зеленые ставни. Вывеска бакалейной лавки. Окорок из папье-маше на цепке: “Гастрономiя”
Газовые фонари. Уютный свет под козырьками парадных подъездов. Тени поздних прохожих.
Ливень кончился, отогнало на юг облака. Бурая вода с городским мусором, винтом уходила в решетку водостока.
Колеса пролетки веером разбили лужу. Экипаж собственный - без “номера”, но с гербом.
На алых ювелирных подушках - два пассажира.
Оба похожи на персонажей рекламных афиш.
Первый, лощеный манекен из витрины е проспекта - иероглиф тушью на мелованной бумаге. В наличии - весь джентльменский набор, дитя Луны, аквариумный Левиафан. Паучьей тонкости кисти рук, высокий лоб, узкое гладкое лицо а ля Бердслей, безупречный костюм-тройка, цвета ванильного сахара, белые ломберные перчатки со стрелкой.
Английская тросточка между ног.
Глядя на него, можно легко представить, что существует особая декоративная порода людей, вроде бразильских бойцовых рыбок или пекинских собачек.
Второй - вылитая реклама молочного шоколада Эйнема: упитанный херувим, в нелепом бархатном блузоне с индюшачьим лиловым бантом, что наверное кажется ему страшно смелым штрихом. Румянец, ресницы, губки-бантиком, все это - оптом.