- Оставьте меня в покое. - взъярился “гость” - Я не занимаюсь прессой.

- И не надо! Ей займусь я! - возразил Поланский - от вас мне нужно одно - звонок ночному редактору и ручательство от Вашего имени.

Тревожные голоса, топот ног, ругань совершенно заглушили их дальнейший разговор.

Поланский жарко излагал свои требования, вертел короткими пухлыми пальцами.

Пассажир, дослушав, равнодушно кивнул.

- Я согласен на ваши условия. Будь вы прокляты.

И на четвереньках выбрался из-под стола.

Сцена, кабинет. Общий, средний. диалог “восьмерка”

В директорском кабинете “Праха” Ян Шпачек, ругаясь под нос, плеснул в походную складную стопку дешевого коньяка - клопомора, других марок не признавал.

На сквозняке шелестели завернувшиеся рулоны старых афиш.

На одной из них стоматологически оскалилась старлетка Три Креста.

Шпачек выхлебал стопку досуха досуха.

Зажег керосинку и хмуро буркнул никому: “Не-при-ят-нос-ти.”

И только сейчас заметил певичку Три Креста.

Она сидела в углу, уставив на Шпачека зареванные глаза - длинные борозды дешевой туши ползли до скул.

Правая ладонь стягивала разорванную выстрелом небогатую мякоть предплечья.

Сползла лямка платья. Между пальцами, как повидло, выдавился кровяной сгусток.

Ян Шпачек понимал в ранах.

Десять лет назад, в декабре, он тащил на руках к карете скорой помощи солистку, неудачно сделавшую аборт, при помощи горячей ванны с горчичным порошком и крючка от гардеробной вешалки.

На липкую клеенку в экипаже он положил теплый труп и навсегда запомнил, как пухлые яркие кляксы отсрочили их короткий путь по снежной крупе.

Памятен был и блевотный плеск, с которым прислуга опростала горчичную воду из таза в помойную яму, где в конечном итоге окажется всё - парики, бенефисы, вытравленные плоды, ресторанные объедки и программки отгремевших ревю