- Шевелись! - зашипел Шпачек.

Снизу вверх его мясистое лицо освещала керосинка.

- Я боюсь темноты… - оправдался Альберт. Каблучок отпечатал след подковки на белой масляной краске подоконника.

Нервно хлопнула створка окна.

По коридору протопали сапоги. Кулаки забарабанили в дверь.

Шпачек не спеша отпер.

Замаячили встревоженные мордочки хористок, серьезные кирпичные челюсти полицейских, силуэты всех дежурных злых духов-официантов.

Все это попугайскими голосами наперебой загалдело:

- Что? Что? Что? Что?

Ян Шпачек ответил:

- Ничего. Сохраняйте спокойствие, дамы и господа.

Переход кадра.

Арка. Круглая тяжесть свода - как ее только поддерживали мускулистые морские старики, которые по прихоти модерна украшали фасады Города. Улицы медно неявно зеленели в рассветной мути.

Гербовой экипаж замер под липой. Кучер дремал. Поник между ног длинный гибкий бич.

Три креста отворила дверцу, упала в полуобмороке на сафьяновое сидение.

- Барышня… Вам нельзя! Частный экипаж! - встрепенулся кучер, но барышня рявкнула знакомым голосом:

- Гони, болван! К рассвету - дома!

- Извините, ваша светлость. Не признал. Сей момент.

Фаэтон - эгоист рванул с места в галоп.

Подковы высекли белые искры по брускам мостовой.

Фиолетовые купола двух соборов города всплывали из приморской стеклянной пустоты и меркли.

В канале плеснуло весло. Выматерился грузчик на гранитной пристани.

Хлебные лавки освободились от ставен - из пекарен привезли первый финский хлеб, калачи, сайки, свадебные караваи, обсыпанные мукой, украшенные тминными запятыми и яичной глазурью.

Утро.

“Для кого это, для кого это?

Для тебя, мое прелестное дитя.