Только нужно найти посольство, которого нет.

И заплатить за визу в той валюте, которую не примет ни один обменный пункт в Европе.

Но нам сейчас не важны ни визы, ни паспорта, ни законы.

Мы стоим в проходе меж пронумерованных кресел и держим только что купленный билет и пакетик жареного арахиса из буфета.

Мы занимаем места, согласно купленным билетам.

И не смотрим друг другу в глаза.

Мы забываем имена, даты, номера квартир и телефонов.

За нас все давно решили на небесах.

Наконец-то появляются киномеханик и тапер.

Тапер садится за пианино и открывает крышку. Шелестят листы нотного сборника.

Вальсы, польки, бессмертный регтайм. Впрочем, нотная папка нужна только для форсу - тапер из вечера в вечер импровизирует, не глядя на экран, всякую фильму он знает наизусть, и даже на клавиши он не смотрит, глаза его закрыты. Возле фортепианного колесика стоит полупустая бутылка дешевого хереса.

Киномеханик с мешками под глазами, тощий, в авиационной почему - то куртке, прячется в свою будку и смотрит на полки с жестяными круглыми коробками.

Аппарат молчит.

Будет время и для пылинок, танцующих в прямом луче. Замелькают изломанные тени и летучие силуэты, будет объявлен игрушечный бал на белой простыне.

То, что заставит кого-то смеяться или плакать, или сжимать кулаки на подлокотниках, а может быть целоваться в темноте с соседкой или свистеть в два мокрых пальца.

Кто-то зевнет и выйдет из зала, кто-то не в шутку вздрогнет от выстрела на экране, так будто пуля и взаправду прошла сквозь живую плоть и сплющилась о кость.

Среди нас, зрителей, будут тихонько сидеть актеры. И улыбаться сквозь сон собственной славе и позору - вся цена которым - свет и стрекотание аппарата и блямканье пианиста - сомнамбулы.