Я всего лишь тапер - импровизатор, и в зубах у меня давно потухла папироса, мое занятие - бегло играть в темноте. У меня скверный цвет лица - шалит печень, и не первой свежести манжеты, левый топорщится, отлетела запонка.

Ряды пронумерованных кресел. Потертый красный бархат обивки. Галерка. На высоких окнах бельэтажа сборчатые белые гардины.

Горьковатый запах то ли театральный дым, то ли в актерских комнатах варят на спиртовке контрабандный кофе. В служебном коридоре шаркает метла уборщика. Дремлет буфетчик за полированным прилавком.

Утренний город - далеко, за высокими концертными дверьми. Там все его календари, присутственные места, крикливые газетные шапки, неоплаченные счета и тяжелый ход вагона конки по переулку мимо крытого рынка.

А здесь - безоблачная тишина.

Церковь? Но здесь нет алтаря и Царских врат.

Театр? Но сцена слишком узка - есть место только для видавшего виды пианино с расписанной глупыми картинками верхней крышкой и крутящимся стульчиком подле.

И наконец мы видим главное - то куда будут направлены глаза зрителей.

Это прямоугольник белейшей ткани над сценой.

Если смотреть прямо - кажется, что натянутая ткань, как парус, наполнена ветром.

Это - старинный синематограф.

Детище братьев Люмьер (прибытие поезда).

Жених Веры Холодной (шляпка набекрень, черные губы - вамп, подведенные русалочьи глаза).

Брат Макса Линдера (холодный денди падает в канализационный люк, сохраняя невозмутимую мину и зажженную гаванскую сигару).

Отчим Чарли Чаплина (тросточка, котелок, сердце под сюртучком - полицейский схватил за шкирку - надо раскланяться, что еще остается делать).

Заботливый обожатель Мэри Пикфорд - Невинности с волосами цвета льна, полианны в соломенной шляпке.

Старинный синематограф в неизвестном городе. А неизвестный город находится в незнакомой стране. А незнакомая страна находится совсем рядом. С Белорусского вокзала в Москве международным поездом ехать меньше суток. Из Петербурга - ближе.