— Как это — о неразглашении? Да вы что? Меня же еще милиция не допрашивала!

— И не допросит. Следствие ведем мы. Подписывайте.

Звонарев нехотя подписал.

Литературный институт, в который Звонарев поступил, бросив после третьего курса медицинский, был весьма свободным по тем временам, веселым, лишенным казарменных порядков заведением. Его студенты, как и положено, грезили о Париже Хемингуэя, Джойса, Фитцджеральда, не зная еще, что литературная Москва 80-х годов стоила Парижа, Лондона и Вены вместе взятых. Занятия и семинары юных писателей проходили в доме, который сам по себе являлся литературным памятником, — всемирно известном по “Мастеру и Маргарите” “Грибоедове” на Тверском бульваре, 25. Все литинститутовцы, кроме, может быть, переводчиков, считали себя великими — а собиралось ли когда-нибудь в Париже по три сотни “великих”? Пусть, по большому счету, среди них истинно талантливых были единицы, но какова общая атмосфера? Ведь любой русский писатель, что ни говори, — наследник Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского, Толстого, Чехова. Он может и писать не очень хорошо, но мыслит всегда глубже и масштабней, чем француз или американец.

О, этот прекрасный мир еще не воплощенных литературных идей, сюжетов, приемов! Он не нужен читателям, но как он нужен писателям, чтобы почувствовать в себе уверенность, чтобы забыть о том времени, когда стеснялся своего писательства, когда прятался с заветной тетрадкой от глаз домашних! Основатель Литературного института Максим Горький, видимо, хорошо понимал все это, пройдя “в людях” школу человеческих насмешек.

Но именно в этом веселом и либеральном Литинституте начались неприятности, цепь которых впоследствии до неузнаваемости изменила жизнь Звонарева.

В понедельник, ничего не подозревая, он приехал со спортбазы в институт на аттестацию. В отличие от других работающих студентов Алексей учился не на заочном, а на дневном отделении: суточный график работы на “скорой” это позволял (на полставки выходило одни сутки в неделю).