Однако на очном отделении было больше формальностей. Чтобы считаться аттестованным по всем предметам за первое полугодие, следовало после всех экзаменов и зачетов пройти еще “творческую и общественно-политическую аттестацию”. Впрочем, политических вопросов здесь почти не задавали, просто смотрели характеристику руководителя литературного семинара, статистику посещаемости и, самое противное, учиняли дознание насчет “общественной нагрузки”. У Звонарева всегда были проблемы по поводу посещаемости и “нагрузки”. Но он, как и большинство студентов, “косил”, уверял, что пропускает “часы” из-за необходимости дежурить среди недели на “скорой” (хотя на самом деле это случалось редко, работал он в основном по субботам и воскресеньям), а касательно “нагрузок” нагло заявлял, что ведет на “скорой” большую комсомольскую работу, поэтому на Литинститут его не хватает. В общем, обычный треп прогульщика и “уклониста”, в который никто не считал нужным особо вдаваться. Звонарев даже взносы не платил в студенческой комсомольской организации, ссылаясь, что делает это у себя на подстанции (здесь он не врал).

Чаще всего никому в голову не приходило спросить его, а зачем же он продолжает медицинскую работу, учась на дневном отделении гуманитарного вуза, а если кто-то и спрашивал, то Звонарев отвечал, что он получает на “скорой” бесценный для писателя опыт; да и разве плохо иметь в Советской стране две профессии?

Но на нынешней аттестации Алексея ждал неприятный сюрприз. Председатель комиссии, парторг Литинститута, зачитал резко отрицательную, даже разгромную творческую характеристику на Звонарева. Самого руководителя семинара, прозаика Зайцева, на комиссии не было. Но под документом стояла его подпись. У Звонарева с Зайцевым были ровные, хотя и не слишком теплые отношения (из-за апломба Звонарева иногда было не совсем ясно, кто же на самом деле руководитель семинара). Склонного к сентиментальности Зайцева порой шокировали откровенные “физиологические очерки” Звонарева, но творческие способности его он никогда сомнению не подвергал. А в этой характеристике, даже не переговорив предварительно со Звонаревым, Зайцев утверждал, что его студент “обнаружил полную художественную беспомощность”, “оказался под разлагающим влиянием буржуазной человеконенавистнической литературы”.