— Только лагерь? А почему весь завод к рукам не прибрать?

— Там есть ряд сложностей — долго объяснять. Нас интересует только лагерь. И схема наших действий будет зависеть от сговорчивости директора. Если он окажется благоразумным, то отдаст то, что нам надо, и останется при своем заводе. Потом кто-нибудь другой отберет, — я мрачно ухмыльнулся. — Если нет, придется забирать все, но это для нас менее удобный вариант.

— Слушай, Толян, я все же не пойму, как пионерский лагерь может быть дороже завода?

— Там земли вот столько, а рядом находится населенный пункт с таким названием, — я написал две строчки на белой бумажной салфетке и подвинул ее поближе к собеседнику. Матвеич, прищурившись, прочитал и присвистнул.

— Да уж… Теперь понятно. И как будем действовать?

— Как раньше. Надо закрыть директора, завести дело, а потом дать понять, что быстрое возвращение домой под крылышко к любимой супруге зависит исключительно от него самого. Параллельно мы оформим документы по некоторым долгам завода. По этим бумагам и можно будет официально забрать пионерлагерь.

— Понятно. Что-нибудь подбросим?

— Ага. У тебя ствол паленый есть?

— Найдем.

— Стало быть, договорились?

— Да. И мой гонорар. — «Пистон» написал на салфетке несколько цифр и развернул листок. Я посмотрел и молча кивнул. — Это аванс. После завершения дела — столько же. — Я вздохнул и снова кивнул. Матвеич никогда не отличался умеренностью по отношению к деньгам, но и дело свое знал туго.

Неделя пролетела в обычных хлопотах: у меня появилось несколько новых клиентов по покупке металла — договора, экспертизы, документы, юристы, переводы денег, обналичка, взятки, откаты — все как у любого российского бизнесмена. О пионерском лагере я старался не думать, а по пути на работу объезжал Бережковскую набережную. Я решил забыть Веру, просто вычеркнуть ее из памяти, слишком неуютным был ее взгляд, и слишком глубоко проникали ее слова, застревая колючими ежами где-то в районе грудины. Они больно ворочались, вновь и вновь возвращая в голову грустные мысли.