26 июля приехали долгожданные гости с Кавказа: бабушка Люба и Машин двоюродный брат Павлик.

Маша спит вместе с мамой в маленькой комнатке. Бабушка и Павлик— в большой проходной комнате, столовой.

Теперь по утрам я никогда не вижу Машку, но со слов мамы знаю, что изо дня в день по утрам происходит одна и та же история. Машка просыпается, вскакивает на ноги, стоит в кроватке в долгополой своей ночной рубашонке, смотрит в сторону матери и басом гудит:

— Мммм-синька! Мамсик! Буди! Мамсик! Буди!

“Буди”— это значит “проснись”.

Затем, перебравшись на постель матери, отодвигает занавеску и выглядывает за окно:

— Сонышко! Шляпка! Тап-тап.

Это значит: “На дворе солнце. Где моя шляпка и туфли? Гулять пора”.

Одевшись (или, вернее, дав себя одеть), Машка бежит будить Павлика. Павлику десять лет, спит он крепко.

Маша подбегает к его раскладушке, трясет мальчика за бронзовое, загорелое плечо и басом кричит ему в ухо:

— Батишка, буди! Батишка, буди!..

* * *

Четвертого августа Машке исполнилось два года.

И среди прочего она получила в подарок деревянную куклу, длинноносого и длинноногого Буратино. Называет она его то Буратино, то— Петрушка. Вообще-то это, конечно, одно и то же, только национальности разные: Петрушка— русский, Буратино— итальянец.

Несколько дней спустя меня зовут на веранду. Там происходит что-то смешное.

В центре— Машка. Лицо у нее несколько растерянное.

— Машенька,— говорит бабушка,— скажи папочке, что растет на огороде?

И Маша начинает перечислять:

— Юк (лук)... кайтошка... мойковка...

— А еще что?

— Огуйчики.

— А еще?

— Буятино.

Все хохочут. Только Машка остается серьезной, не понимая, в чем дело, что тут смешного.

А я сразу догадываюсь, в чем дело. Смешного тут и правда ничего нет. Бабушка сказала Маше, что на огороде растут лук, огурцы, морковка, петрушка... Девочка предпочитает называть Петрушку его итальянским именем, только и всего. А то, что длинноносые петрушки растут на огороде рядом с луком и сельдереем,— это ее нисколько не удивляет. Для нее это такая же сказка, такое же чудо и такая же обыденность, как и все, что ее окружает.