На каждом шагу надо тебе подсказывать, надо тормошить тебя, тянуть за язык.

Схватишь меня, бывает, за руку:

— Пойдем!

Я отлично знаю, куда ты стремишься, но все-таки спрашиваю:

— Куда это пойдем?

Кивок в сторону моей комнаты:

— Туда!

— Ко мне?

Киваешь головой: дескать, да.

— Скажи: “к тебе”.

— К тебе.

Вот так и тянешь тебя за язык и вытягиваешь, как фокусник вытягивает изо рта ленту, каждое местоимение и каждое существительное.

* * *

Перед сном ты опять играла у меня в комнате. Кормила кукол. На этот раз обед появлялся не из воздуха, а мы его варили. Толстая книга превратилась в плиту, на ней стоял керогаз и так далее.

Между прочим, сегодня я впервые заметил, что ты “играешь”, то есть актерствуешь, входишь в роль.

На “керогазе” (роль этого предмета играла у нас нижняя половина матрешки) стояла кастрюля с супом (крышка от витаминной коробки). Я спросил:

— Не погас?

И ты, не отвечая, деловито поколдовала пальчиками, “подвернула фитиль”— тем движением, которое много раз наблюдала на кухне— у мамы и бабушки.

22.9.58.

Ох, Маша, Маша! Опять виноват перед тобой. Оглянуться не успели неделя прошла. Впрочем, у папки есть оправдание— работал с утра до вечера (или— точнее— с вечера до утра). Кое-что он записывал, но не в дневник, а так, куда попало, на клочках разных. Перепишу эти записи сюда.

Но раньше расскажу, хотя бы вкратце, о событиях этой недели.

Вчера мы ходили с тобой в лес. И не в тот паршивый лесок, куда ходим обычно, а подальше, в сторону моря. Там хорошо, тихо, темно, растут елки, каких ты в Разливе не видела. Попав в этот дремучий лес, ты даже немножко испугалась, стала хватать меня за штанину и хныкать:

— Боисся! Боисся!

Опасения твои не были напрасными. Волки и медведи на нас не напали, но зато налетели комары, от которых ты уже столько натерпелась в июне и в августе... Тебя здорово искусали. На обратном пути ты не переставая чесалась и жаловалась: