И поднимает ногу, показывает, где именно ее искусали злодеи комары.

* * *

Радуется, когда я шучу,— например, разглядывая картинки в книге, называю собаку лошадью, слона— лягушкой и тому подобное. Иногда верит, что я такой бестолковый, но чаще понимает, что я шучу.

Спрашиваю:

— Это что— слон?

— Лягушка!!!

— Лягу-ушка??!

— Правда, лягушка!

Это “правда” я услышал на днях. И почему-то обрадовался.

23.12.58.

Мама и папа 12 дней были в отлучке— ездили в Москву. Машка осталась на попечении бабушки и тети Ляли. Мы боялись, что она будет тосковать... Ничего подобного. В этом возрасте горевать не умеют.

Впрочем, кто знает...

Внешне девчонка ничем не проявляла своей “тоски по родителям”, была весела, оживлена, жила заботами текущей минуты... Звонили мы в Ленинград ежедневно, иногда по два раза, а Машка не всегда и к телефону бежала, когда ей говорили: “Иди скорей, мамсинька из Москвы говорит”. Даже, пожалуй, забыла нас немножко. Несколько минут дичилась, исподлобья разглядывала нас, когда мы рано утром 18-го явились перед ее светлые очи. Но где-то в глубине души она тосковала, конечно. И вот доказательство.

Третьего дня, то есть на пятый день нашего возвращения, Машка, уже лежа в постели, зовет маму:

— Мамсинька... ложись!.. (То есть ложись рядом.)

Когда мама, устроив постель, ложится, Машка испытующе смотрит на нее и тихо-тихо спрашивает:

— В Москву не уедешь?

* * *

Ночью Машка проснулась, плакала, кричала, звала маму.

Элико прибежала:

— Машенька, детка, что с тобой? В чем дело?

Машка (с выражением ужаса на лице). Мыло потерял а!..

Во сне увидела.

А днем она много возилась в ванной с обмылками— и один из них потерялся, упал в раковину, и она долго не могла его достать. Позже камушком, который играл роль мыла, долго мылила у меня в комнате крохотного голыша, “дитю”. Так что у мыла были основания втереться в ее сновидение.