Словом, было о чем рассказать... Но уже громили повесть Казакевича "Двое в степи", душили песню Исаковского "Враги сожгли родную хату", объявляли "фальшивой прозой" фронтовые записи Твардовского и пеняли ему за "жестокую память" о множестве погибших... И уже как-то поперхнулись иные из молодых поэтов-дебютантов, обескураженные упреками в "субъективизме" и настойчивыми советами поскорей переходить на иную, мирную тематику.

Военная же тема стала выглядеть, если воспользоваться образом из позднейшей баклановской повести, как выметенное пулеметным огнем поле. Ступать на него оказалось опасно даже в наставшие "оттепельные" годы, что в полной мере и ощутил Бакланов, когда по его повести "Пядь земли" шустро забарабанили критические пули (так и хочется сказать "забарабашнили", вспоминая фамилию одного из усерднейших стрелков!).

Когда ныне перечитываешь сказанное в повести: "...Наш плацдарм полтора километра по фронту, километр в глубину, а позади Днестр", кажется, что это относится и к той "пяди земли", которую тогда отвоевала в литературе и стойко удерживала сама эта книга вместе с другими произведениями так называемой "лейтенантской прозы", как их тут же окрестили.

Окрестили и по невеликости воинских званий авторов, и по их специфическому "углу зрения". Сами персонажи баклановской повести, артиллеристы, простодушно и обезоруживающе говорят о себе: "...Сидим в кювете дороги, выставив над собой стереотрубу, и весь наш обзор - до гребня (высотки, занятой противником. - А.Т.)".

И вот - мало того, что "кювет" этот нещадно бомбили немцы ("солнца не видать", жалуются бойцы), так теперь и родная критика расстаралась, свирепо утюжа увиденную оттуда всего лишь "окопную правду", не в пример, дескать, различимой лишь с неких командных высот!

Словно невдомек было рьяным борзописцам, что попрекаемая "нижестоящая" правда открывала перед читателем огромнейший пласт тогдашней народной жизни.