Молоко продавалось из стандартных алюминиевых бидонов. Рыбаков я никаких не встречал. Поморок в повойниках тоже на улицах что-то не видно было. А газеты продавались не мальчишками с рук и уже «не на завтрашний день», как прежде бывало, а на самый обычный, текущий, и в самых обыкновенных киосках.

Всё было в городе обыкновенно, как в других добропорядочных городах, и прежнего Архангельска почти не существовало, да и не могло существовать в полной мере. История вспять не возвращается.

С грустью побродил я по обыкновенным улицам с обыкновенными недеревянными тротуарами, постоял перед обыкновенным домом - бывшим номер десять на Поморской улице, в котором я прожил семнадцать лет. Я не узнал ни дома (он был уже другим), ни улицы и, повернув к набережной, пошёл к реке, почему-то загороженной теперь забором.

В общем-то ничего особенного не произошло как будто. Город изменил свой облик, потому что не мог не изменить его. Современные формы жизни неотвратимо идут на смену прежним, становящимся мало-помалу формами архаическими, не соответствующими современному строю, современному темпу, современным требованиям жизни. И тут уж ничего не поделаешь.

Вопрос о долговременных ценностях, об исторических памятниках искусства решен у нас категорически в их пользу. Они сохраняются, охраняются, если надо, реставрируются и остаются живыми свидетелями ушедших эпох.

Что касается быстротекущих форм быта, объемлющих нас, как одежда объемлет наши тела, то, подобно этой самой одежде, они не могут сохраняться долго. Рубаху не проносишь шестьдесят лет - фасон выйдет из моды, материал протрётся, а хранить лохмотья только потому, что они стары, вовсе ни к чему.