Авдеенко напоминает, что роман Гроссмана в номере 10 "Нового мира" оказался рядом с романом Симонова. И говорит, что Симонову невыгодно такое соседство. У Симонова, говорит он, "роман плоский, как монгольская пустыня..."

Видно, что даже в те времена мгновения свободы слова раскрепощают душу и язык писателя. (Жестокую расплату за эти .мгновения еще предстоит пережить Авдеенко.)

Мрачный и темный производственный прозаик К. Мурзиди пытается на минуту призвать к порядку товарищей по перу, И говорит, что, когда он слушал их, "в нем нарастал протест и желание остановиться и подумать - все ли так хорошо в романе, действительно это энциклопедия советской жизни...", как назвал роман "За правое дело" один из ораторов.

Мелко и тягуче он критикует роман, споря почти со всеми. Очень беспомощно. И голос его тонет и проваливается в пустоту.

Ему отвечает Гоффеншефер - знающий и серьезный критик. "Меня этот роман взволновал особенно, - говорит он, - как человека, который был на Сталинградском фронте". И говорит о романе как критик и одновременно как свидетель событий. Что так важно. И вспоминает время войны: "Мы отходили от Дона к Сталинграду. И тогда все до одного погибли из нашей дивизии, задержав наступление..." Потом на это место боев, где все погибли, приехал Гоффеншефер, чтобы написать об этом для своей газеты: "Чтобы представить себе, как люди дрались и как они погибли..." И так трудно это сделать, "когда нет людей", говорит Гоффеншефер. "Я это сделал просто журналистским приемом", - рассказывает он. "...Я поражаюсь, как Гроссман восстановил эту картину боя, не заложив в нашу душу сомнения в правдивости изображения. Эта сцена написана кровью сердца, только художник, который вжился всем своим существом в ощущение солдата, мог создать такой эпизод, и мне кажется, что он является типичным для всей манеры художника Гроссмана".