Ведь в его пьесах герои лишь рассуждают, а ничего не происходит. Наверное, поэтому никому на Бродвее, где сейчас идут римэйки всего чего угодно — и древнеримские пьесы Плавта и английского драматурга XVI в. Бена Джонсона —- никому в голову не пришло переделывать Чехова. Невозможно представить себе переделку в мюзикл «Дяди Вани». Хотя… сегодня поют оперы Вагнера на фоне завода, а «Травиату» ставят как трагедию больной спидом.

Впрочем, шолом–алейхемовский Тевье — как раз персонаж очень чеховский. Герои «Вишневого сада» лишь сидят и беседуют: «в народ!», «дело делать?», «в Москву, в Москву!», бессильные перед лицом новых порядков, сокрушающих их обжитый старый мир. Подобно им, Тевье–молочник тоже лишь смеется сквозь слезы под ударами жестокого нового времени. Повесть Шолом–Алейхема тоже о неспособности традиционного местечкового уклада еврейской жизни дать адекватный ответ новым жестоким временам.

Тевье сыплет своими прибаутками, встречает удары судьбы, страдает и волнуется, но… практически ничего не совершает. За него, как и многих еврейских мужчин до и после него, все решает жизнь, а точней окружающие его женщины — жена, дочери и даже местечковая сваха Ента. В пьесе Тевье говорит: «Без нашей традиции жизнь становится зыбкой, как скрипач на крыше».

В чем–то все же критики правы. Это, действительно, Бродвей. И на сцене идет не еврейская пьеса, а написанный Джозефом Стейном американский мюзикл. И место — не пригород Киева Боярка, а условная Атановка, сборный образ русской жизни в коллективном сознании американцев. Да и главная коллизия пьесы, хоть и классическая, но уже другая — Тевье разрывается между отцовской любовью к дочерям и верностью к древней традиции отцов. Сегодня, когда символом американского еврея стал Джерри Сейнфилд, стоит вспомнить старого Тевье–молочника.

Странно лишь, что американское и еврейское в искусстве пытаются противопоставить, вычисляя происхождения авторов и актеров.