Отряд начал внутренне разлагаться. Подпал под это разлагающее влияние пришлой дезертирской массы и сам командир отряда, Пудовочкин. Революционный порядок отряд начал водворять нагайкой и штыком. Но это еще куда ни шло. Время было не такое, чтобы проявлять особенную щепетильность. Однако, Пудовочкин стал «пощипывать» не только буржуазию, но и все остальное население. Реквизиции частенько выливались в прямой грабеж, и при этом не очень разбирались, с кем имеют дело.

Положение создалось чрезвычайно серьезное. Местная власть совершенно растерялась. Внутри пудовочкинского отряда не нашлось энергичных людей, которые могли бы вытравить линию Пудовочкина (комиссара Кузина Пудовочкин «за несогласие» посадил в тюрьму; туда же попала и часть членов кузнецкого исполкома). А население глухо волновалось; реакционные элементы поднимали голову, стремясь использовать благоприятный случай для организации всех недовольных советской властью.

Немногие кузнецкие коммунисты снова забили тревогу. Они поспешили сообщить о происходящем в Пензу, Сызрань и другие города. Но было уже поздно. События назревали с катастрофической быстротой.

Время близилось к Пасхе. Была на исходе «страстная неделя». Церкви были переполнены набожными кузнецкими буржуа и мещанами. Превосходное время и место для «организационной» работы. И те, кому нужно было, поспешили это положение использовать. Сперва намеками, а затем все явственнее и прямее зазвучали с амвонов призывы к «православным». Одновременно велась работа и в других направлениях. Контрреволюция спешила ковать железо, пока горячо. Кузнецкие буржуа, которым Пудовочкин нанес удар по самому больному месту – по карману, лихорадочно собирали вокруг себя плотное ядро единомышленников, родственников, знакомых и т. д. Обывательскую же массу нетрудно было запугать и с’агитировать, поскольку, действительно, разложившийся отряд Пудовочкина и для обывателя был ощутительной угрозой благополучию последнего.