Не встречал среди связавших себя с футболом никого, кто угодил бы на эту стезю случайно, по протекции или насильно, поддавшись уговорам. Встречал, и немало, таких, о ком полагается отозваться: «не по Сеньке шапка». Но это другой разговор. Болельщиками были и они, не способные стать футболу полезными, а то из-за скудоумия, трусости, лени встававшие ему поперек. Бывало, самые надутые, «замурованные» службисты, в размягченности или подвыпитии, с видимым удовольствием, хвастая, хотя и опасливо понижая голос, расписывали мне свое молодецкое болельщицкое прошлое, оговаривая, что «откровение не для печати».
Перебираю в памяти людей футбола и вижу всего двоих, кого мне и в голову не приходило, хотя и мог, подбить на признание в тайной склонности. Это Валентин Александрович Гранаткин, долгое время руководивший футболом в стране, и Борис Андреевич Аркадьев, тренер-философ. Впрочем, не буду обескуражен, если людям более осведомленным, чем я, ведомы их клубные пристрастия. Достаточно и того, что оба они, занимая видное положение, не дали ни малейшего повода для пересудов, попреков за спиной. В широком же смысле оба они были болельщиками, да еще какими!
Валентин Александрович, после того как его безвинно и бестактно отстранили от руководства футболом, работал в олимпийском комитете. И частенько мне позванивал: «Слушай, как можно было принять такое решение? Какой-нибудь оболтус из тузов ляпнул, а они лапки кверху. Бедный наш футбол! Ты бы хоть намекнул, ну не в своем «Футболе», за это тебе попадет, так в «Огоньке»...»
Борис Андреевич, пока позволяло здоровье, заявлялся в редакцию без оповещения («был неподалеку, не мог отказать себе в удовольствии заглянуть»), работа прекращалась, все тянулись «на Аркадьева», он в моей комнате усаживался в кресле (спина прямая, руки спокойно, по-царски лежат на подлокотниках) и произносил медленные монологи. Медленные и по причине его приятного легкого заикания, и, главным образом, оттого, что говорил афористично, каждую фразу готовил.