В январе 1932 года, посылая "Как закалялась сталь" в журнал, Островский прилагает к тексту письмо, не предназначенное для печати: "Я работал исключительно с желанием дать нашей молодежи воспоминания, написанные в форме книги, которую даже не называю ни повестью, ни романом, а просто "Как закалялась сталь".
Потом ему объясняют, что он написал - роман. И тогда с 1932 года презрительный термин "спецы" в его письмах и высказываниях сменяется уважительным термином "мастера". Начинается период профессионализма. Период бешеной учебы, лихорадочного чтения, яростного овладения "литтехникой". Но даже и потом, когда страх "корзины редактора" сменяется у молодого автора ощущением "победы", - в нем остается неистребимый суеверный пиетет перед мастерами и тайное опасение: "я - недоношенный писатель", "я - штатный кочегар", и изумление самому себе: "Петя, ты ожидал от меня такого виража?"
Писательская техника, профессиональная премудрость, так называемая форма-обработка, которой он старался овладеть, - теперь делается предметом его главных уповний, и когда кто-то из критиков в порыве организаторских чувств предлагает Всеволоду Иванову пройтись по жизнеописанию Корчагина рукой мастера, - Островский приходит в такую ярость, что хочет ответить этому критику "ударом сабли", и именно после этого случая начинает упорно отрицать документальную ценность повести, резко отделяя себя от своего героя.
Его реакцию можно понять. В той писательской славе, которая окружила его в последние полтора года жизни, заключился теперь весь смысл его судьбы; посягнуть на его профессиональное признание - значило теперь посягнуть на само духовное его бытие, а это все, что он, в сущности, имел.