Музыка на исторические темы глубоко волновала. «1812 год» и «Александр Невский» были любимыми.

Пасторальной и созерцательной музыки я никогда не понимал и с трудом сдерживал зевоту во время её исполнения.

С живописью меня стали знакомить кондитерские фабрики «Рот-Фронт» и «Октябрь». Кроме тракторов и нефтяных вышек на конфетных фантиках появились репродукции произведений знаменитых русских художников, а я был страстным собирателем фантиков и за одно был непрочь полакомиться их содержимым. Отсюда появились ассоциации: Шишкин — это шоколад с вафлями; Левитановские — «Осень» — что-то тает во рту; Васнецовские «Богатыри» — что-то твёрдое как подкова; а Кипренский — неопределённого вкуса с кислинкой.

Только позднее, посетив Третьяковскую галерею, я понял, что Левитан, Шишкин, Васнецов и даже Кипренский — это совсем не то, что я полагал.

Произвели очень большое впечатление Репин, Левитан и Куинджи. Иванов потряс только размерами и представлением о потраченном труде. И ничего я не понял в иконописи. Врубеля я не понял также.

Я до сих пор всё ещё плохо знаю живопись, и только на занятиях по истории искусств передо мной раздвигаются горизонты, и я начинаю видеть то, чего до сих пор не видел и не понимал.

Вот скульптура это совсем другое. Её я хорошо чувствую, её я сам научился понимать, она для меня была всегда доступной и понятной. Я не старался запоминать названий, не отыскивал фамилий скульпторов. Всё это мне было не нужно. Скульптура сама разговаривала со мной на родном, понятном мне языке и мне не требовалось пояснений, а о существовании коллоквиумов я тогда ещё не подозревал.

ВОЗДУХ С ЗАПАХОМ ГАРИ