Итак, хорошее воспитание началось.
Отец очень любил меня и баловал, когда бывал дома, а мачеха обучала меня правилам хорошего тона и колошматила «за провинности и упрямство», которые от побоев росли в геометрической прогрессии.
Отец мой работал в Самаре в областном театре Сатиры. Я часто часами просиживал на репетициях и опаздывал к обеду, за что меня оставляли без сладкого. Уже тогда я уразумел, что искусство требует жертв.
Дом у нас всегда был полон гостей. Один из них, высокий красивый актёр, усердно учил меня танцевать необычайно модный в то время танец чарльстон. Я никак не мог понять, зачем это он меня так рьяно обучает, пока в один прекрасный день меня не вытащили на генеральную репетицию какой-то американской комедии, смысл которой заключался в том, что в Америке танцуют чарльстон все, а у нас ещё не все. В конце пьесы на авансцене четыре мужчины во фраках и цилиндрах танцевали чарльстон и пели:
Первый мужчина во фраке был мой учитель, четвёртый мужчина во фраке был я.
Вот в какой «идейной» пьесе мне пришлось дебютировать в летний сезон 1929 года.
В конце этого же лета я играл главную роль пионера Павлика в антирелигиозной пьесе, поставленной в санатории Шафраново. Спектакль был шефско-благотворительный, и билеты продавались по баснословно дорогим ценам. Можете себе представить, как волновались устроители этого спектакля. Я же был абсолютно спокоен и занимался приготовлением к спектаклю. В течение двух актов я почти беспрерывно находился на сцене (а в пьесе было всего два акта и так называемая концовка).
Трудно сказать, хорошо или плохо я играл. Скорее всего, я не играл совсем. Я жил все два акта, забыв о присутствии публики и наличии театральных условностей. Я испытывал подлинный страх при появлении Бабы Яги в сцене сна и от души смеялся после того, как пионеры выручали меня в лесу во время грозы. Единственный раз в жизни было у меня тогда не правдоподобие чувств, а истина страстей.