Я, разумеется, недоуменно спросил:

— А почему в еврейской?

Последовал малоубедительный ответ:

— В городе всё ещё свирепствует антисемитизм.

— Но ведь и в еврейской школе тоже можно этим заразиться? — настаивал я.

После чего мне сообщили, что евреи меньше других подвержены этому заболевании. Я не всё тогда понял, но твёрдо уразумел, что антисемитизм — это отвратительная и заразная болезнь, из-за которой мне приходится ежедневно проходить лишних 12 кварталов.

Позднее я узнал, что эта болезнь бескультурья называется ещё «буржуазным пережитком».

Однажды я назвал китайского фокусника китаёзой, и отец долго и терпеливо говорил мне, что все национальности достойны уважения, и приводил убедительные и простые примеры. Этот урок я запомнил на всю жизнь.

Из воспоминаний о еврейской школе остались в памяти написание буквы «А» по-еврейски, день приёма меня в октябрята, когда я вернулся с большой звездой на груди, многочисленное собрание еврейской молодёжи, на котором я поднял обе руки за то, чтобы закрыть синагогу и открыть в этом здании новый кинотеатр.

Во второй класс московской школы я поступил поздней осенью 1931 года.

Встретила меня столица непривычным шумом, и несколько дней у меня в ушах стоял гул как в пустой раковине. Освоился я очень быстро и как истинный москвич сразу начал запоминать номера телефонов, трамвайные маршруты и причудливые названия улиц Староконюшенный, Сивцев Вражек, Бутырская, Марьина Роща, Спасоналивковский и т. д.

Школа захватила меня в свой бурный водоворот. Ходил я в школу всегда с большой охотой. Учился хорошо. Общественная работа всегда увлекала меня больше, чем собственно учёба.

Быстро появилось много товарищей. Солидная драка с «королём начальной школы» прочно утвердила меня в группе главарей. Кстати сказать, физиономия после этой драки у меня припухла надолго и основательно. Отец внимательно осмотрел все синяки и шишки и тоном судьи всесоюзной категории произнёс: