— Очень, очень умело разукрасили твой портрет, просто мастерски.

Но мне ничуть не было стыдно, и я со значением и гордостью ответил:

— А вот и разукрасили.

Отец уделял мне всё своё свободное время, и хотя его было всегда мало, но результаты были неплохие. Я начал учиться всё лучше и лучше и наконец стал так называемым «лучшим учеником школы» (был тогда такой термин).

Отец часто уезжал в командировки. Обстановка в семье становилась всё тяжелее и напряжённей. Периодические трёпки чередовались с истериками и воплями о том, что в меня вложена вся жизнь. Я был «неблагодарным эгоистом», «шалопаем», «азиатским бандитом», «кретином» и «карабахским ишаком». Наконец на двенадцатом году жизни мне было категорически заявлено, что моя жена будет несчастнейшей женщиной на всём земном шаре. Последнее заявление произвело на меня удручающее впечатление, и я разревелся. Детально обдумав это роковое предсказание, я явился в кухню и произнёс:

— Моя жена будет счастливой, потому что я буду её любить так крепко, как я ненавижу вас.

Отец был в очередной отлучке. Поздней осенью 1936 года я подсчитал свои денежные ресурсы (в копилке было 3 рубля 70 копеек оборотных средств и 10 полтинников неприкосновенного запаса), надел свою огромную клетчатую кепку с кнопкой, пальто и внятно с расстановкой произнёс:

— Auf wider sehen!

С этого вечера я больше не числился в составе этого тихого семейства, у очага которого я провёл девять лет.

Ночевал я у товарища. На третий день моих скитаний на Пушкинской площади меня встретила Тётя. Она узнала о случившемся и предложила мне переселиться к ней на постоянное жительство. Я с радостью принял это предложение.

Началась жизнь без опеки, домашнего воспитания и какого бы то ни было давления.

Почти всё время я проводил с товарищами и познал, что такое товарищество и дружба.