Здесь слишком уж разнообразен был народ: японцы и китайцы, американцы и французы, матросы, грузчики, водоносы, уличные парикмахеры. И он тогда подумал: вот край земли, край родины, обрыв в беспредельный океан, которому нет конца, каким бы близким ни казался горизонт, — линия, где смыкались небо и вода, была всего лишь чертой обмана, потому что и там, за горизонтом, все так же простиралась колыхающаяся беспредельная гладь… От первых необычных впечатлений под сердцем возникло неясное и необъяснимое волнение, и, помнится, он тогда подумал, что в этом необычном городе неизбежны всяческие интересные истории, а чуть позднее появилось смутное предчувствие того, что станет его собственной судьбой.

Разумеется, позднее, когда он с головой ушел в работу, для подобных мыслей уже не оставалось времени.

Владивосток, третья по размеру морская крепость России (после Кронштадта и Севастополя), стал на глазах Сергея приморским Петроградом. Опасная и трудная работа свела его здесь с людьми, которыми он тоже не мог не восхищаться. Прежде всего, конечно, «старики» или «зубры», как с любовью называла их молодежь: Моисей Губельман, Федор Шумятский, Роман Цейтлин, Иосиф Кушнарев, — люди, прошедшие суровую школу подполья, побывавшие в тюрьмах и на каторге, прекрасно знающие местные условия, отчего их значение для того, что предстояло, было неоценимо. Всеволода Сибирцева он встречал еще в Петербурге, в годы учебы, с Николаем Ильюховым дороги сошлись уже здесь, в Приморье. В подполье работала прекрасная молодежь: Игорь Сибирцев, Саша Фадеев, Мария Сахьянова, Тамара Головнина, Настя Нешитова… За плечами этих товарищей Сергея, старых и молодых, была вся история большевистского Приморья.

На солнечной стороне Светланской пестрое гулянье. Ослепительное солнце горит на куполах громадного собора. В толпе мелькают черные околыши каппелевских офицеров, ветер с океана показывает красные подкладки генеральских шинелей, шевелит завитки на косматых маньчжурских папахах солдат.