И Сурков даже очень определенно говорит:

"Но на деле положение немного не такое... Книга Гроссмана - это литература в собственном смысле этого слова".

Речь его сбивчива, и тут же идут "соображения" и "претензии".

Сурков вдруг восклицает:

"К умному выступлению Арамилева надо прислушаться. Он копнул сильно в некоторых местах..."

А чуть ниже заявляет, что "не совсем с ним согласен", с Арамилевым:

"Нельзя сказать, что вся философия фашизма и вся роль фашизма обрисована тем, что он евреев преследует. Это была бы некоторая натяжка, так сказать".

Но называет "чудовищной философской белибердой" то, что говорит академик Чепыжин. "Самое слабое место,- добавляет он. - Это историко-философская концепция вещи, она эклектична и неясна".

Сурков пытается доказать свою мысль анализом "завиральных идей" народной войны у Льва Николаевича Толстого. Но ничего не получается у него.

Обращаясь к сидящему здесь Гроссману, Сурков говорит:

"Сталинградскую битву у вас в романе я не прочитал так, как хотелось бы прочитать, Василий Семенович. Вы очень много отступлений делаете в романе... Вы очень долго размышляете, хотя можно обойтись без этого очень часто".

Призыв не думать - сквозная тема обсуждения.

Я все время представляла себе, что чувствовал Гроссман, когда сидел и слушал...

По маленькой реплике Твардовского, которую я приведу сейчас, можно себе представить, что Гроссман больше не мог и не хотел слушать эти речи. И между ними возник спор.

После чего Твардовский сказал:

"Возникают некоторые затруднения. Василия Семеновича вызывают очень срочно в высокие инстанции. Поэтому мы должны ему предоставить сейчас слово. В отсутствие автора, я думаю, активность обсуждения значительно теряется. Как тут поступить - затруднительно. Сейчас мы должны выслушать товарища Гроссмана, а тогда подведем итоги".

Хочу напомнить и подчеркнуть, что это единственная речь Гроссмана за время травли, под грохот адских машин.