— Что-то срочное? — приглушив музыку, спросил Глеб. — Вы, кстати, похудели, Федор Филиппович. Худеют обычно от неразделенной любви или от забот.

— Забегался, — сказал и улыбнулся генерал. — Сегодня целый день на ногах.

— Может, хотите перекусить?

— Можно подумать, что у тебя холодильник едой забит.

— Нет, едой не забит, но кое-что есть. Орехи, фрукты, вино, коньяк, водка.

— Нет. Ты же знаешь, ни коньяка, ни водки мне уже нельзя: доктора запретили.

— О! — засмеялся Сиверов, ухмыльнувшись. — Это они умеют. Представляю себе, как вы их слушаетесь! А жить они вам не запретили?

— Жить и работать пока не запретили, но сказали, что, если я буду напрягаться...

— А вы не напрягайтесь, работайте играючи, — вставил Глеб с шутливой улыбкой.

— Что это у тебя идет, новости, что ли? — глядя на диктора, произнес генерал. — Звук можно включить?

— Пожалуйста, — Глеб убрал музыку, включил звук телевизора.

— Ты уже, наверное, видел в дневных новостях?

— Что именно?

— Убийство Баневского.

— Да, — коротко ответил Глеб.

— И что думаешь?

— А что я должен думать? И что можно понять из того, что журналисты показывают? Он, наверное, у любовницы был.

— Откуда ты знаешь? — Потапчук настороженно посмотрел на Глеба, сел в кресло. Опять перевел взгляд на экран телевизора. Сюжет об убийстве Баневского занял две минуты. Ничего нового в нем не прозвучало. Об убитом ротвейлере не было сказано ни слова. Когда сюжет закончился, генерал ФСБ Федор Филиппович Потапчук потер седые виски.

— Тяжело мне, Глеб. Так закурить хочется, что аж скулы сводит.

— Можно подумать, вы сегодня не курили.

— Курил, но мало.

— Тогда закурите.

— Врачи запретили сочетать никотин и кофеин.

— Федор Филиппович, плюньте вы на этих врачей! Давайте я вам налью кофе, вы закурите и все расскажете.